Святые на фресках Феофана страстно стремятся к праведной жизни, без которой нет спасения в дни грядущего суда. Но спасение души невозможно без познания бога, и выражение этой идеи составляло прямую задачу художника. Святые написаны в минуты их отрешения от всего земного. Их удаление в дикие пески и скалы пустыни, восхождение на столпы, пожизненное затворничество в тесных кельях в глухих монастырях связано с отвращением к миру. Как истинные исихасты, они совершают свои подвиги в молчании, направляя ум на стезю постоянной думы о боге. Это не духовная беседа с верующими, приходящими в храм, а погружение в себя, «умное делание». Телесные очи феофановских персонажей - особенно столпников и других аскетов, представленных в камере, - слепы. Они зрят «умными» очами. Тогда как святые на мозаиках и фресках предшествующей эпохи, например IX—XIII веков, изображались с широко открытыми огромными глазами, завораживающими своей активной силой, направленной прямо на зрителя, невидящие, пустые глазницы святых в росписи церкви Спаса создают иной психологический образ. Святые у Феофана жаждут только бога, а не общения с людьми; им нечего и незачем искать что-либо на земле. Но, в отличие от современников, исихастов XIV столетия, которые утверждали возможность физического слияния души аскета с божественными энергиями и последующее, при восприятии благодати святого Духа, просветление души и обновление тела, Феофан полон сомнений в конечном результате исихии. Его истолкование Христа как страшного божества, не желающего прощать человеку его слабости, образует непреодолимую преграду между миром небес и грешной землей. Хотя столпники и отшельники живут только мыслью о боге, им не дано вкусить божественного бессмертия. Их искания бесплодны, желания неосуществимы. Горькие размышления Григория Богослова о неуловимости и непостижимости божества помогают лучше понять образы Феофана. «Возлюбленный, - жалуется Григорий, - пронизывает ум лучом своего света и тотчас убегает от быстро движущегося ума. Чем больше Он познается, тем более удаляется, и тем именно, что как бы вырывается из рук, зовет и влечет за собою душу. Как море сущности неопределимое и бесконечное... в неясных отблесках и едва ощутимых очертаниях оттеняется Он в некоторый облик действительности. Он улетает прежде, чем Его представит мысль, и ускользает от нея, когда, казалось бы, она начинает постигать Его. Это - молния. Она внезапно озаряет наш духовный взор и тотчас исчезает, оставляя после себя тьму еще более глубокую». Мировоззрение Феофана, как и представления Григория, дуалистично, и оно получает ясное отражение в трагических образах его мрачной фантазии. Лики и жесты святых в росписи церкви Спаса выражают боль, страх, лишения, скорбь, сумрачную твердость духа, но здесь нет места избавлению от исканий и страданий. Это живые символы безысходного отчаяния, и они не могут даровать созерцающему их человеку душевное успокоение.
Почему уцелевшие фрагменты живописи в церкви Спаса, составляющие в целом едва ли одну десятую часть былого ансамбля, так сильно волнуют современного человека, далекого от религиозных заблуждений и тем более от мистических исканий? Ответ напрашивается столь же простой, как и вопрос, но он, вероятно, приближается к существу этих замечательных фресок. Они волнуют нас прежде всего силой личного отношения художника к наиболее традиционным основам духовной жизни всего средневекового общества. Они волнуют нас и на редкость своеобразной формой художественного выражения мастером своих чувств и представлений.
Феофан не только выдающийся художник, но и оригинальный мыслитель, причем художественное и интеллектуальное начала слиты в его искусстве в нерасторжимое единство. С точки зрения догматических воззрений отрицание Феофаном возможности полного обновления и спасения человека на примере даже таких исключительных личностей, как столпники и отшельники, было, вероятно, недопустимо, поскольку центральным пунктом православного христианства была как раз идея осуществимости спасения. Но официальное учение сталкивалось в жизни с таким положением вещей, при котором даже необходимые христианские добродетели слишком часто превращались в недостижимый идеал. И если бы мысли Феофана не были облечены «в бессловесную зрительную форму», содержание таких его произведений, как фрески придела св. Троицы в церкви Спаса, вызвало бы, вероятно, сдержанное отношение официальной церкви. Мы отлично знаем, что заказчики многих выдающихся итальянских мастеров XVI и XVII веков, например Леонардо и Караваджо, были недовольны их истолкованием традиционных религиозных сюжетов и отказывались принимать написанные ими картины. Мировоззрение осознавшего ценность своего собственного мышления художника приходило в таких случаях в противоречие с традиционным отношением к официальной тематике. Творчество Феофана представляется как бы средневековой параллелью к бунтующему искусству более поздней эпохи.

Продолжение »