Феофан создает впечатление неустойчивости окружающего нас мира, находящегося в постоянном, изменчивом движении. Если перевести язык живописи на язык отвлеченных понятий, это выражение изменчивости означает прежде всего царство духа. Рассматривая фрески Феофана, мы ясно постигаем его мысль: и душа и тело сотворены богом, но душа -это упряжка в колеснице жизни, и она стремительно увлекает человека по избранному ею пути. Феофан зримо выражает в своей живописи присущее византийской мистике одухотворение плоти. Скорбью сердца, воздержанием от сна и пищи, самоистязанием тела святые Феофана разрушают в себе «внешнего» человека. Душа пожирает телесную оболочку, как ярко разгорающийся костер охапку сухого хвороста. Недаром пряди волос пророков и аскетов у Феофана подобны языкам пламени, а бесплотные фигуры епископов кажутся как бы светящимися. Это подлинное преображение плоти под натиском очистительного огня св. Духа.
Сопоставляя искусство Феофана с учением исихастов, исследователи неизменно заостряют внимание на необычной трактовке света в живописи церкви Спаса. Это не аморфные и пассивные высветления, а энергичные блики и резкие линии. Они усиливают общий экстатический характер фигур. Блики не зависят от конкретного источника освещения и совсем необязательно выделяют наиболее освещенные участки тела или предмета. Нередко они находятся как раз там, где должна быть густая тень. Этот иррациональный и динамический свет в живописи Феофана удивительно точно соответствует описаниям света в мистических видениях византийских святых.
Согласно доктрине исихастов и отцов церкви, свет является эманацией божества и видимой формой благодати. Таким был свет, явленный апостолам на горе Фавор. Нетварный, вечный свет выражает славу божию, но он открывается только тем, кто очистил свое сердце и сподобился мистическому видению бога в излучаемой им энергии-благодати. Поскольку интерпретация света как энергии бога, преобразующей материальный мир, служила свидетельством реальности мистического опыта, византийские теологи широко использовали понятие «божественный свет» в своих догматических сочинениях. Терминология, обозначающая световое излучение, чрезвычайно богата, но преобладают не столько слова, рисующие тихое разлитие света, сколько описания, выражающие внезапное, ослепительное сияние. Это молнии, опаляющий огонь, яркие вспышки, блистания. Иначе говоря, это свет, рассекающий и рассеивающий тьму - тьму ночи и отвлеченную тьму неведения и заблуждений. Такой свет вызывает крайнее напряжение физических и духовных сил аскета и праведника, сподобившихся божественного озарения. Симеон Новый Богослов, один из ближайших предшественников исихазма XIV века, рисует поразительные картины мистического экстаза, которые являются как бы словесной параллелью живописным образам Феофана. «Однажды, когда я спешил по пути к ежедневному омовению, - рассказывает Симеон, - Ты встретился мне, Ты, который некогда извлек меня из нечистот. Тогда мои слабые очи впервые озарил чистый свет Твоего божественного лика. С того дня Ты стал часто являться мне. Когда я находился перед источником. Ты брал мою голову и погружал ее в волну, и я лицезрел блеск Твоего света. Но тут же Ты исчезал, становился незримым, не давал мне уразуметь, кем же Ты был... Наконец, Ты соизволил открыть мне великую тайну. Однажды, когда, как мне казалось, Ты погружал меня неустанно в кристальные воды, я заметил, что окружен сверкающими вспышками. Я увидел, как лучи от Твоего лица смешиваются с водой, и, чувствуя себя омытым этими блистающими волнами, я впал в исступление и вышел из себя.. . ». Узрев после суровых испытаний божественный свет, мысленно соединяясь с ним и пребывая в таком состоянии, аскет, - продолжает Симеон, - «горит как огнь и просвещается Духом святым и еще отселе, из настоящей жизни, провидит таинство обожения своего. Став весь огнем по душе, он и телу передает от осиявшего его сердце светлоблистания».
Учение православных мистиков, приближая человека, ставшего на путь подвига и богопознания, к предмету его стремлений, не допускало, однако, бесконечно длящегося слияния души и духа, плоти и энергии. Иначе говоря, оно не допускало полного отождествления небесного и земного. Состояния причастности подвижника к божественной благодати достижимы и повторимы, но они кратковременны и требуют неустанного самоусовершенствования. Такая постановка вопроса служила у греческих теологов источником никогда не прекращавшейся работы ума в области анализа души и ее восхождения к благу. И Феофан, подобно наиболее выдающимся византийским философам, велик прежде всего тем, что созданные им художественные образы выражают постоянное стремление к идеалу и вместе с тем недостижимость этого идеала.

Продолжение »