Согласно учению Паламы, существо бога невидимо, непознаваемо и неделимо, и оно сообщается человеку не само по себе, а только по действию. Наиболее восприимчивы к энергиям святые подвижники. Их мистическиевидения, творение чудес, высшая мудрость и нетление тела по смерти - это следствие божественных энергий. Видимой формой нетварной и невещественной энергии Палама признавал Фаворский свет, противопоставляя тем самым в наиболее чистом виде свое учение не только материалистическим взглядам на объяснение природы вообще, но и тем началам рационалистической философии, которые находили отклик в придворных кругах, близких к нарождавшемуся итальянскому гуманизму. В этих условиях возникла ожесточенная полемика между Паламой и его противниками, лагерь которых возглавили калабрийский монах Варлаам и выходец из Македонии ученый монах Акиндин. По инициативе Варлаама вопрос о возможной ереси Паламы был вынесен в 1341 году на церковный собор, и с этих пор полемика приобрела характер общественной распри. Однако в таком теократическом государстве, как Византийская империя, обсуждение богословской проблемы не могло развиваться по законам свободного обмена мнениями, и спустя некоторое время государственная власть решительно вмешалась в исихастские споры. На двух новых соборах - в 1347 и 1351 годах - учение Паламы об эманациях божества получило церковное и государственное одобрение, его враги были преданы анафеме и осуждены, и таким способом было установлено состояние относительного спокойствия в умах. Признание паламитов как охранителей святоотеческих преданий означало вторичную - после поражения иконоборцев - победу православия. Время творческой зрелости Феофана ознаменовалось поэтому беспрепятственным развитием ортодоксальной мистики, широким распространением аскетического образа жизни и аскетической литературы.
Возрождение исихазма было неизбежным следствием политических и социально-экономических потрясений, которые переживала Византия в XIV веке. Его «жизненное оправдание и сила лежали в болезненном, но почти всеобщем отвращении от современности, жалкой и безутешной», и «ничто не было ближе уму и особенно сердцу тогдашнего аскета, как жажда приблизить к себе потусторонний мир, переплести его с личной жизнью, достигнуть непосредственно восприятия таинственной благодати». Было бы, разумеется, грубой ошибкой недооценивать влияние исихастских споров на современников, в том числе на такого оригинального художника, как Феофан. И поэтому закономерно, что вскоре после открытия и предварительного изучения фресок в церкви Спаса Преображения советские ученые поставили вопрос об истолковании этих неистовых в своей выразительности произведений искусства под углом зрения на крупнейшее религиозно-философское движение в поздней Византии. Эта тема, впервые затронутая авторами книги «Очерки истории древнерусской монументальной живописи» Б.В.Михайловским и Б.И.Пуришевым в конце 1930-х годов, привлекала затем всех писавших о Феофане. Отдельные статьи или главы в сводных трудах о Феофане ей посвятили В.Н.Лазарев, Н.К. Голейзовский, М.В.Алпатов. Но в своих толкованиях проблемы влияния исихазма на творчество Феофана исследователи высказывают не только неодинаковые, но и противоположные взгляды: от мысли о «глубокой неудовлетворенности мастера этим учением» (В.Н.Лазарев) до убеждения в прямой иллюстративности фресок Феофана по отношению к некоторым специальным разделам учения византийских мистиков (Н.К.Голейзовский). Учитывая, что психология художественного творчества имеет свои собственные законы и что искусство выдающегося мастера объективно никогда не отождествляется с идеологией, М.В.Алпатов предложил более широкое понимание воздействия исихастских идей на Феофана. По мнению М.В.Алпатова, Феофан был действительно захвачен исихазмом, но не догматическими суждениями его официальных представителей середины и второй половины XIV века, а учением в целом, от «героической» эпохи IV-V веков до заново пережитого увлечения им в XIV столетии. Такая точка зрения представляется нам правильной, и ее дальнейшая разработка даст, возможно, немало нового для понимания Феофана не только как художника, но и как философа.
Фрески Феофана лишены той меры законченности, которая присуща большинству памятников средневековой живописи и которая делает изображения святых в творчестве других художников иллюзионистически подобными их воображаемым оригиналам. Они лишены плотности фактуры, ясности контурных линий, постепенного пластического выявления живого тела или предмета. Как подлинный философ, Феофан Грек даже в живописи пренебрегает видимой стороной вещей и стремится к выражению духовного в природе и человеке. Его художественная манера - широкие полупрозрачные плоскости и густые пятна, отрывистые линии, энергичные блики - полностью соответствует этой задаче.

Продолжение »