Совершенно иначе подошел к этой проблеме А.Н.Грабар. Не отрицая столичного происхождения мастера и генетической связи его живописи с живописью Константинополя, он склонен предполагать, что наиболее оригинальные черты стиля Феофана сложились не вследствие искусственного оживления художественных приемов классического искусства эпохи Палеологов, а под воздействием русских памятников монументальной живописи типа снетогорских фресок 1313 года. Именно здесь, но мнению А.Н.Грабара, мы впервые сталкиваемся с контрастами света и тени, с крупным и далеким от внешней законченности рисунком, с очевидным отклонением от византийской традиции в письме ликов и драпировок. А.Н.Грабар не исключает также вероятности возникновения еще до приезда Феофана в Новгород таких близких ему по духу произведений, как фрески Болотова и церкви Феодора Стратилата, которые, как известно, не отмечены в летописях и в зависимости от индивидуальных взглядов различных ученых на эволюцию новгородского искусства датируются либо дофеофанов-ским, либо послефеофановским периодами. К аналогичному выводу об истоках стиля Феофана приходит и Ш.Я.Амиранашвили. Оставляя открытым вопрос о том, откуда именно приехал Феофан в Новгород, Ш.Я.Амиранашвили акцентирует решающую роль в рождении собственного стиля Феофана новгородско-псковской художественной традиции. В соответствии с этими взглядами он также датирует фрески Болотова и Феодора Стратилата 60-ми годами XIV века.
Несмотря на то, что в истории византийской живописи XIV век явился эпохой перелома и греческое искусство постепенно приходило в упадок, было бы неверно отрицать существование в нем еще значительной жизненной силы. Равным образом ошибочно думать, что развитие позднепалеологовской живописи протекало равномерно и процесс окостенения художественной формы, замена живописного стиля графическим были типичны для всех мастеров и школ. Пластическое, живописное понимание предмета изображения еще долгое время не умирало в греческом искусстве, что доказывается, например, такими столичными произведениями середины и второй половины XIV столетия, как иллюстрации Нового Завета из Национальной библиотеки в Вене (cod. theol. gr. 300), миниатюры Нового Завета с Псалтирью из Исторического музея в Москве (греч. 407), «Преображение» в Сборнике теологических сочинений Иоанна Канта-кузина из Национальной библиотеки в Париже (cod. gr. 1242), икона с изображением видения Иезекииля из Национального музея в Софии.
Живописная традиция особенно долго и стойко держалась в произведениях греческих мастеров, выполнявшихся ими в славянских странах, и в собственно славянском, прежде всего в русском, искусстве, развивавшемся под влиянием греков. Меньшее засилье догмы, далекая от чиновного надзора обстановка и, следовательно, лучшие условия для творческой работы, а также воздействие свежих пластов народной культуры привели к возникновению здесь памятиков, которые были бы, вероятно, невозможны на почве Константинополя. И в Сербии, и в Болгарии, и в России мы находим поэтому немало значительных творений живописи, не имеющих ничего общего с той линией официального греческого искусства, которая представлена творчеством Мануила Евгеника. Фресковые циклы Югославии, росписи Иванова в Болгарии, замечательные стенописи Новгорода, иконы Пскова, греческие и грекофильские иконы и миниатюры, созданные в Москве, говорят о существовании живописного стиля в славянских странах до конца XIV века и даже в XV столетии.
Единственное в своем роде свидетельство о Феофане - письмо Епифания Премудрого к игумену тверскому Кириллу (около 1415) - содержит упоминание, что Феофан расписал более сорока церквей: в Царьграде и Халкидоне, в Галате и Кафе, в Новгороде и Нижнем Новгороде43. Перечень городов начинается с Царь-града, затем следуют расположенный на малоазииском берегу Босфора Халкидон (ныне Кадыкёй), район Константинополя Галата и далее Кафа в Крыму, через которую лежал путь в Россию. Для Епифания ясно, что Феофан долгое время жил и работал в Константинополе и его пригородах (Галата, Халкидон). Косвенно он сообщает и о глубоком знании Феофаном художественных памятников Царьграда - в том месте своего письма, где рассказывает, как он попросил Феофана изобразить вид церкви св. Софии в Царьграде и прославленную конную статую Юстиниана на ипподроме и как Феофан, сославшись на неисполнимость просьбы в целом, все же «написа наскоре храмовидное изображение по образу сущия церкви». Письмо Епифания содержит, следовательно, два бесспорных аргумента в пользу того, что Феофан до приезда на Русь был связан с Царьградом и что это не просто греческий, но и столичный мастер.

Продолжение »