В средние века, в эпоху, когда подавление отдельной личности церковью и государством сделалось нормой, прославление мучеников воспринималось как чудесное возвращение человеку его естественных возможностей совершения подвига. Это было подлинное возвеличение человека, и оно стало психологической потребностью общества. Но уже на ранних этапах истории мучеников церковь умело использовала их широкое почитание в народных массах в интересах собственной идеологии. Она рассматривала мучеников как свою опору на земле, как идеал евангельского условия спасения. Из любви к богу, безоговорочно следуя учению и примеру Христа, они пожертвовали своим телом и жизнью, чтобы достигнуть совершенства, подняться на небо и обрести вечную радость в боге. Убеждение, что мученик попадает на небеса немедленно после кончины и что он является посредником между богом и людьми, предстателем за оставленных на земле братьев и сестер, сообщало в свою очередь их культу эсхатологический оттенок. Поэтому Феофан не без основания уделил изображениям христианских мучеников так много внимания и места. Их образы отвечали насущной потребности общины видеть своих любимых святых и просить их в трудные минуты о нравственной поддержке и заступничестве. Но они в то же время служили для всех напоминанием о жизни, доведенной из любви к богу до крайних пределов, до смерти, до полной праведности. Их святость такова, что они, согласно слову Христа (Матфей, XIX, 30), истинно сделались из последних первыми. Предпочитая отойти в мир иной в страшных страданиях, но со славою и заслужить царство божие, чем быть освобожденными от мучений, остаться в живых, но пребывать в страхе перед зияющей могилой, они должны были являть собою образец полного отрешения от всех желаний, кроме единственного и страстного желания спасения.
Было бы наивно думать, что такое желание обладало магической способностью довести каждого верующего до подвига смерти во Христе. Но смерть мучеников как итог бесчисленных испытаний их веры и стойкости таила в себе огромную силу морального воздействия. Отречение от мирских привязанностей, от удовольствий рассматривалось как предварительная фаза преодоления зла на земле на пути к царству небесному. И эта идея - основа средневекового нравственного учения в целом - получает развернутое воплощение в живописи камеры. Феофан намеренно написал в одном небольшом помещении всех столпников и наиболее выдающихся египетских, синайских, палестинских и сирийских аскетов. Это истинные светильники восточного благочестия, «земные ангелы», solitarii philo-sophi. Желание приобщиться к богу, заслужить его милость, избежать страшных мучений ада получает у них хотя и необычные, но уже понятные и даже достижимые формы. Столпники взошли на высокие башни, чтобы отрясти прах с ног своих и быть ближе к небу. Макарий, Онуфрий и Арсений истощали себя молитвами в безлюдных песках и скалах пустыни. Варсонофий, сложив сан епископа, стал безвестным иноком, а Иоанн Лествичник и Ефрем Сирин, очищая душу беспрерывным упражнением ума, «прокладывали ступени для восхождения к богу». Изображения этих святых выражают общую мысль о пренебрежении соблазнами, об осуждении мирской жизни и о покаянии в грехах. Согласно учению об условиях спасения, которое наиболее полно и точно сформулировано в «Лествице» Иоанна Синайского, христианское самоусовершенствование начинается с отвержения мира и подавления страстей. Постоянно памятуя о смерти, аскет обращается к покаянию, слезам и печали. Посередине пути он достигает такого состояния, что забывает о своей прежней жизни и находит слова только для молитвы, песнопений и выражения любви к богу. Феофан, как сын своей эпохи, разделяет это учение и находит ему выразительный эквивалент в образах святых камеры. Все фрески камеры - это своеобразный апофеоз покаяния. Подвижничество и аскетизм, обращение человека от земных и чувственных интересов к духовным, небесным и вечным, полное отречение от всех мирских благ прославляются как наиболее верное средство приближения к указанному Христом идеалу нравственной чистоты и праведности.
Средневековая церковная идеология рассматривала земную жизнь как нечто временное, как переходную ступень к царству вечного блаженства на небесах или - в зависимости от неправедного существования и пренебрежения евангельскими заповедями - как скоропреходящее время на пути к вечным мукам в ужасной утробе ада. Мысль о праведной или неправедной жизни прямо связана, следовательно, с представлениями о будущем конце мира и о Страшном суде, когда последует справедливое возмездие за грех и воцарится вечная правда. Поэтому Феофан, выдвигая на первый план идею праведной жизни, сделал тем самым и всю роспись церкви Спаса необыкновенно содержательной и целенаправленной.

Продолжение »